“Смотри, вон там камера! И тут камера! И вот еще одна”, — начинает знакомство с приграничным краем Андрес.

Останавливаемся у таблички желтого цвета “Стой!”. Андрес берет телефон и звонит пограничникам, чтобы узнать, можем ли мы двигаться дальше.

“Вы на Škoda?”

Да.

“Сейчас остановились, да?”

Да.

“Не заходите за желтый знак!”

Хорошо, не пойдем.

Едем в деревню Кийслова. Останавливаемся у первого дома, рядом с которым, несмотря на ноябрь, цветет роза.

В дверях стоит хозяйка дома. “У нас здесь нет проблем, мы никого не боимся. В прошлом мы хорошо ладили с русскими. Нет же ничего плохого в русской нации, нормальный народ. Отсюда через два километра по полю, уже на русской стороне, в Воронкино есть магазин. Мы туда всегда ходили за покупками. А теперь нельзя границу пересекать, коронавирус…”, — сетует она.

“Как Вы относитесь к строительству пограничных укреплений?”

“Я ничего не имею против этого, нам-то ведь всё равно нельзя туда попасть”.

Едем дальше.

“Посадил осенью в лесу небольшие елочки, весной поглядим, приживутся ли. Недавно ходил туда, смотрел, как они там. Заметил следы пограничников. Значит, проверяли! Контроль здесь строгий, и это хорошо! Это необходимо!“ — говорит Андрес, когда мы выехали из Кийслова.

“Ты знаешь про Карла Петерсон?“ — спрашивает он, видимо, продолжая знакомить меня с местными достопримечательностями.

“Смотри, вон там на хуторе жил Карл Петерсон. Он когда-то изучал философию и теологию в Тартуском университете, в колхоз не вступил, советскую власть не жаловал. Жил один в своем полуразрушенном доме. Про него даже фильм сняли! “Cogito ergo sum” (1989), очень хороший фильм”, — говорит Андрес.

По дороге Андрес рассказывает, как Карл Петерсон ходил на рынок во Псков продавать свое домашнее масло. “Пешком ходил, представляешь?! А сейчас от былого хозяйства Карла осталось всего три яблони”.

“Сверни здесь. Заедем в эту деревню”.

На хуторе Сааре в деревне Олехкова живет церковный староста Николай Прокопьев.

Встречает он нас в пиджаке и кепке, стоя на ветру со счастливым лицом.

“Меня эта граница не беспокоит!”

“Русских не боитесь?”

“Я чего их бояться! Я служил в советской армии в 1967 году, в военно-воздушных силах на территории Азербайджана. В 1969 году отправили домой с оркестром. Спасибо на этом”.

“Тот факт, что на границе строятся ограждения, придает чувство защищенности? Или это не имеет значение?”

“Ничего подобного! Животные вот только не смогут туда-сюда передвигаться. Они ж не поймут, что тут проволока, попробуют пройти, поранятся. Что тогда делать? Кто им поможет?”

“А если Путин вам сюда кого-нибудь зашлет?”

“Страха нет”

“Честно?”

“Конечно! Если всё идет насмарку, как сейчас, сразу вспоминают про русских. Русским нет смысла сюда кого-то отправлять. Зачем им это? Я смотрю русское телевидение, у них своих проблем видимо-невидимо. Как листьев на дереве”, — говорит церковный староста Николай Прокопьев.

“Раньше мы ходили в магазин в Воронкино. Отсюда два-три километра пешком. А сейчас приходится ездить в Вастселийна — а это уже 15 километров! У меня есть машина — “Нива”, куплена еще в русское время с разрешением на покупку автомобиля. Хорошая машина. Единственная беда, что запчасти сложно получить. Только в России они есть”, — добавляет он.

“Каждую среду я езжу в Вастселийна. Беру еще двух женщин и мы едем на моей “Ниве”. Туда заедем, сюда заедем, а потом в магазин. Закупаемся и обратно”.

Слушая Николая, Андрес жалуется, что у Эстонии нет своей приграничной политики.

Ау!

Едем дальше. Останавливаемся в деревне Паловеэре. Андрес идет к дому Айно Мянник.

Стучит сначала в дверь, потом в окно. Никто не отвечает. Тишина.

“Хм, странно. Дверь открыта. Наверное, Айно во дворе. Ау, Айно!“ — кричит Андрес. Заходим за дом и видим Айно, идущую с поля навстречу нам.

“Пока я не понимаю, про какую опасность все говорят. Пограничники, конечно, ходят постоянно. Воровства или чего-то подобного у нас нет. Освещение есть, петухи, если надо, сигнал подадут, собаки лают, если что-то не так”, — отвечает Айно на вопрос, как она оценивает обстановку в связи со строительством границы.

“Как думаете, будет ли польза от этой режущей проволоки?”

“Польза, может, и будет, но она диким животным сильно навредит, поранит их. Они ж не в курсе, что именно здесь проходит эстонско-российская граница”, — говорит Айно.

“Господи, вот на польской границе-то какой ужас творится. Правда, по телевизору говорят, что вроде спокойнее становится. Вот там, наверное, страшно. А у нас здесь ничего нет, брать тоже нечего, да и рабочих рук нет. А сельского хозяйства без рабочей силы не бывает. Вот смотрите. У меня сейчас 35 голов — 18 коров, 17 телят. Я сама уже слишком старая, у сына со здоровьем плохо, помочь больше некому. Приходится понемногу ликвидировать домашнее хозяйство”, — добавляет она.

“А почему нет рабочих рук?”

По словам Айно, местные мужики могут умереть от голода, но работать не хотят. “Собирают грибы и ягоды, продают, а вырученные деньги пропивают. Молодежь в эти края не едет, им нужны развлечения. А какие уж развлечения в наших краях?!“ — вздыхает Айно.

***

Деревня Уусвада. У дороги стоит красивый желтый дом. По двору величаво ходит петух, кукарекая так громко, что закладывает уши.

Одэ Вислапуу держится за дверную ручку, не переступая порога. На ногах — галоши и белоснежные шерстяные носки, на голове — платок.

“Вы не боитесь жить у самой границы?”

“А чего бояться? Я родилась здесь при Эстонии, жила здесь и при русских, и при немцах, в советское время никуда отсюда не уехала. Здесь же и доживаю свой век. Как в раю”, — смеется Одэ.

“Страшно становится только когда телевизор включаю. Поэтому стараюсь его лишний раз не смотреть, зачем мне знать про чужие несчастья. Вот такая я странная старуха. Меня не интересует, кто там в беду попал, кому там плохо. У меня свои проблемы”, — добавляет она.

“А как Вы здесь живете?”

“Старик работает, а я по хозяйству: дров в дом принести, куриц в курятник загнать, еды приготовить. Живем потихоньку”.

“А сколько Вам лет?”

“Нечего про возраст спрашивать. И фотографировать меня не надо, не разрешаю!”

***

В деревне Вински, всего в ста метрах от границы, живет Марью Агафонова, работающая таможенным декларантом.

“Всё может быть, разве предугадаешь”, — говорит она, размышляя над тем, что будет, если границу начнут нелегально пересекать мигранты.

“Боже, пару лет назад видели здесь двух чернокожих, сидели на лестнице в больнице Меремяэ. В Таллинн хотели попасть или куда-то еще. Как они сюда попали — одному Богу известно. Еще были вьетнамцы, в лесу их видели. Сколько их было? Четыре-пять, кажется, человек”, — рассказывает Марью.

“Надо, наверное, тогда строить хорошее ограждение, чтоб не перепрыгнуть было?”

“Ну, если у Эстонского государства есть так много денег на это, то почему бы и нет! Но за этим ведь надо будет ухаживать, следить”.

“Они дырку все равно найдут, уж поверьте”, — комментирует Андрес.

Вдруг рядом с нами останавливается пограничный патруль.

“Добрый день! Это вы недавно стояли у желтого знака? Границу не пересекали? За знак далеко не заходили? …. Молодцы!”

Задав все вопросы, осмотрев нас на наличие подозрительных предметов, пограничники удалились.

“Видишь, следят. Камер здесь много, вот они и видят, куда мы ходим и что делаем”.

Сам Андрес, хоть и работает в Вастселийна, живет в деревне Калачова, рядом со смотровой башней Меремяэ. Место практически все “утыкано” камерами видеонаблюдения. Андрес смеется, что он живет как у Христа на пазухой, даже мышь не проскочит!

Закладка
Поделиться
Комментарии